Библиотека «ПИЛИГРИМА»
НАЗАД
И разговор решилась я начать не сразу: Мне было больно прикасаться к струнам памяти, Несчастных душ, тревожа груз отчаянья. Но как мне жить, не зная этой боли. Таящейся в сердцах живущих рядом людей, Той боли, что слепит слезами очи, Терзает душу и туманит разум? Но как мне жить, не разделяя этой ноши? Но как мне жить, не разделяя этой ноши? Глаза седые от горя. Мы познакомились с нею пять лет назад, здесь в Новочеркасске, куда она приехала на время из Чечни в августе 1996 года, в дни, когда координационный совет Союза «Женщины Дона» готовил первую международную конференцию «Женщины за мир без войн и насилия». Она была невероятно худенькой, с огромными голубыми глазами, тусклыми, словно поседевшими от горя, с горькими складками в уголках губ и едва заметной грустной улыбкой. Она была тиха и сдержана, а с людьми говорила проникновенно, но негромко, словно с больными, бережно, словно боясь ранить неосторожным словом. А гортанный звук се голоса словно шел из глубины души. А еще была в ней мудрая сила правды пережитого, интеллигентность и не показные гордость и благородство. Я долго не могла забыть ее глаза - русские глаза, больные эхом чеченской войны. В моем сердце болью отозвалась ее судьба и истории, рассказанные на заседаниях координационного совета другими русскими женщинами, жительницами Грозного, вынужденными покинуть родной город и оставшимися без крова. Но я никогда не спрашивала Людмилу о том, что довелось ей пережить, зная лишь о том, о чем они сами считали нужным рассказать. Считала, что нельзя бередить открытую рану, что им многое нужно забыть, чтобы поскорее вернуться к мирной жизни. Как и многие, молчание тех, кто просто боится быть не понятым, как мальчики, воевавшие в Чечне или мирное население этой многострадальной республики, я понимала поначалу их сдержанность, просто как следствие дарованного им блага памяти стирать ранящие душу детали горя. Вскоре Людмила вернулась в Грозный. Каждый раз, когда СМИ передавали из Чечни тревожную информацию, я переживала: как гам Людмила? За прошедшие годы я несколько раз видела ее на наших конференциях. Неизменно радовалась каждой встрече. Но они были поверхностны: я по прежнему боялась говорить с нею о подробностях пережитого ею, оберегая, как мне казалось, от возможного стресса. Сама она никогда не жаловалась на судьбу, была сильной, неплохо держалась, даже улыбалась. И казалось, что ей удается стойко переносить удар судьбы, и что в ее жизни все не так уж плохо. Но сильным редко сочувствуют. СМИ не спешат рассказать об их боли. А чиновники, призванные решать проблемы беженцев и вынужденных переселенцев, ведут себя так, как будто имеют дело с рядовой, а не чрезвычайной ситуацией. Видя равнодушие, с которым относится к судьбе беженцев большинство благополучного населения, я все больше убеждалась в том, что всем нам необходимо знать, что они перестрадали, те, кто жил в Чечне в последнее десятилетие. Ведь храня все в себе, они могут надломиться под тяжелым бременем собственных переживаний памяти. И потом важно, чтобы люди, которые их окружают и могли бы им помочь, сопереживали вместе с ними и сочувствовали им. А как сопереживать то, о чем ты не знаешь? Как сочувствовать боли другого человека, если тебе о ней ничего не известно? Недавно, приехав по делам в Новочеркасск, я побывала в гостях у Людмилы. Она познакомила меня со своим мужем. В этом году у Людмилы и Константина Веприцких была «серебряная свадьба». Могли ли они в далеком 76-ом предположить, что предстоит вынести их семье? Мы говорим с Веприцкими, и я час за часом слушаю горькую исповедь бывших мирных жителей Грозного, тех, кто с первых дней и в течение кошмарных пяти лет был невольным и непосредственным свидетелем и участником трагедии некогда благополучной маленькой республики. Когда Константин рассказывает о событиях первой войны, он внешне спокоен. Но временам и голос срывается и руки, у него, крепкого и сильного мужчины, бывшего военного, дрожат. Он тянется за очередной сигаретой и отворачивается, чтобы скрыть набежавшие на глаза невольные слезы. Срывался голос, и дрожали руки. Мужчины. И это было страшно. Любимый город Грозный Они поженились в Грозном весной 1976 года. Людмила была студенткой физмата Чечено-Ингушского университета. Константин был военным, прапорщиком, служил в Чечено-Ингушетии. В Грозном родилась их старшая дочь - Кристина. Они были влюблены в этот город с его проспектами, утопающими в зелени деревьев. Живя в не обустроенном районе Новочеркасска, после пятилетней Костиной службы в Германии, они долго не раздумывали, возвращаться ли им в Чечню, когда в 1989 году в Грозном умер отец Людмилы. Сдали ведомственное жилье и с двумя дочерьми (младшая - Ирина родилась в ГДР) уехали на Северный Кавказ. В столице Чеченской республики была совсем другая жизнь. Транспорт ходил отлично. Даже в дождь не мыли обувь, так чисто было на улицах Грозного. Правда, в то время некоторые русскоязычные семьи уже навсегда покидали республику. Но Веприцкие не ощущали предвестий надвигающейся беды. Жили они в двухкомнатной квартире в многоэтажном доме в самом центре города. С соседями были дружны. Людмилу здесь знали с малых лет. Дочери учились в школе, сама она работала в ведомственном детском саду нефтеперерабатывающего завода. У нее была хорошая зарплата, 100 процентные премии. Получала в 2-3 раза больше, чем в Новочеркасске. И выплачивали все без задержек. Ей нравился коллектив, нравилась работа. И в 1994-ом она все еще не верила, что происходящее вокруг напрямую коснется ее семьи. Но за месяц до Нового 1995 года Веприцкие отправили Кристину, после окончания медучилища работавшую медсестрой, в Пятигорск к друзьям. Ирина осталась с ними. Ее ровесницы в разных уголках страны мечтали о веселых зимних каникулах и сказочных чудесах новогодней ночи, покупали с родителями елки, блестящую праздничную мишуру и хлопушки. А ночное небо Чечни уже было расцвечено огнями сигнальных ракет и трассирующих пуль. Костя был художником худфонда, Худфонд разбомбили в середине декабря. Магазины на опустевших улицах давно не работали. Веприцкие питались тем, что запасли на зиму. Хлеба не было. Но им давали муку знакомые чеченцы. Пока был газ, пекли хлеб. Как и большинство соседей, Веприцкие пережидали происходящее в своей квартире. В эти дни у них жила заведующая детским садом, в котором работала Людмила, молодая чеченка Галина, потому что ей страшно было оставаться дома одной. В ночь с 26 на 27 декабря взрослые молча сидели у стола. Потом молча пили чай. В тишине квартиры отчетливо послышались шаги. Пришлепала полусонная одетая Иришка. Постояла в дверях. Потом сказала: «И я с вами». Прошла к свободному стулу, уселась удобнее, поджав под себя ноги, и тут же уснула. Где-то неподалеку ухнул взрыв. В квартире вылетело стекло. Когда шум бомбежки стих, Костя ушел с соседом (у них тоже вылетели стекла) посмотреть, есть ли на улице убитые и раненые. Наутро Людмила и Галина отправились, как обычно, на работу. Сад был закрыт. Пошли на завод. Над ними летели самолеты. Но к этому уже привыкли. Где-то на территории завода горел резервуар с нефтью. На ступеньках заводоуправления стоял директор и обреченно смотрел на поднимавшийся столбом дым. Они остановились рядом и в ожидании глядели на директора. Он перевел на них взгляд и посмотрел, как на ненормальных. Позже директор дал им рулон полиэтилена. Они отнесли его домой и Костя, отрезав кусок пленки, заделал зияющий проем в окне. В один из следующих вечеров они едва успели спрятаться в коридоре, как что-то громыхнуло, осветило, шарахнуло. Посыпались стекла. Ветер ворвался на крыльях взметнувшейся от ударной волны шторки. Ее сорвало и пронесло по комнате к приподнявшейся от взрыва и распахнувшейся входной двери, из которой пахнуло промозглой декабрьской сыростью подъезда. Сквозняком ворвалась в их квартиру в их судьбу война. 31 декабря, в новогоднюю ночь они впервые спустились в подвал. Чем же мы виноваты, Родина? Подвал - это бомбоубежище в их дворе, о существовании которого до той поры жильцы не подозревали. Здесь они пекли теперь лепешки на самодельных кострах. В подвале пережидали обстрелы и бомбежки вместе: и русские, и чеченцы. Горе еще теснее сблизило жильцов дома: старых и молодых, чеченцев и русских всегда, и до этих дней, живших в дружбе. Перед бедой все равны. Константин нередко оставался в квартире. Нужно было охранять ее от мародеров. Да и в подвале места всем не хватало, чтобы лечь, и он нередко падал со стула, задремав на нем от накапливавшейся моральной и физической усталости. В подвале их дома в январе 1995 года пряталось от бомбежек 15 стариков из их подъезда. Веприцкие заботились о них и о парализованном отставном полковнике, бывшем летчике, остававшемся в своей квартире и во время минометных обстрелов. Потом он умер. В те дни многие старики умирали. Не из-за болезни. От страха. Константин вдвоем с соседом-русским, хоронили их во дворе. С трудом они долбили мерзлую землю. Могилы получались около метра глубиной. Погибали грозненцы и от случайных пуль. Из одной семьи, прятавшейся сними в подвале в январе 1995 года, в живых осталась только дочь. Её брат пошел показывать дорогу русским танкистам и погиб от пули снайпера. Отец и мать пошли искать сына и тоже попали под обстрел. Их тела нашли сброшенными в яму на консервном заводе. Соседи забрали покойников. Перенесли к дому. Похоронили во дворе. Во дворе образовалось кладбище. Среди тех, кто оставался в Грозном в те дни, была 72-х летняя Александра Тимофеевна - первая учительница Людмилы. Им с мужем некуда и не к кому было уезжать. Людмила с дочерью почти все время находились в подвале. Ирина ничего не просила. Только когда уж долго ничего из продуктов не было, вздохнет: «Мама, я есть хочу». Как-то в один из таких дней Александра Тимофеевна дала Людмиле три сухаря. Два из них она выделила Ире. Один оставила для дочери на завтра. А Галина ей тихо сказала: «Отдай ребенку и этот. Может, погибнем, не доживем до утра». А назавтра они пошли в район президентского дворца. Два брата Галины воевали. Женщины разыскали их. Те дали им двух кур, паштет и хлеб. Паштетом накормили детей. Хлеб разделили по кусочку, как в блокаду, и раздали поровну жильцам. Когда в Грозный вошли русские войска, Костю однажды остановили российские солдаты: «Лицом к стене, ноги расставить!» Он ведь черноволосый, отощавший, щетиной обросший. Узнали, что русский, недобро спросили: «Чего ходишь?» А он пытался найти хоть какую еду. Как-то рынок разбомбили. Люди, что могли, в бомбоубежища, в подвалы унесли. Помогали друг другу. Поддерживали, как могли. Все пережили ужас, потрясение. И не считались, кто русский, кто чеченец. 28 января МЧС вывозило из города людей. Людмила с Ириной уехали в Пятигорск. А Костя остался в полусгоревшей квартире в доме, во дворе которого было уже восемь могил. Несколько стариков умерли позже, когда бои уже не шли. Люди из МЧС в масках потом перезахоронили погибших и умерших. Людмила вернулась в Грозный через год. Тогда, в марте 1996 года в городе уже работал рынок. Люди были уверены, что война кончилась. Но света не было. Газа не было. Воду привозили подразделения МЧС. Военные были поначалу очень злые. «Господи, как жить'? – думала Людмила, - боевиков боимся, своих боимся». А память то и дело возвращала ее к виденному в городе кошмару: всюду на улицах трупы. У Дворца Дудаева на площади - гора: и гражданские и военные. Трупы смерзлись. Их бульдозером грузят на КамАЗ и увозят. Людмила ходила в заводоуправление на восстановительные работы. Но денег не выдавали. Мужских рук в городе не хватало, и Костя был нарасхват: стеклил окна. Чеченцы платили. И он мог кормить семью. Ирина этой весной ходила в школу. Только занимались они в спортзале, так как здание школы было разрушено. Уроки при свече. Сидя в сторонке, Людмила смотрела на дочь-школьницу, которая читала учебник у зажженной свечи. Откуда-то из глубин памяти всплыли строки: «Мело, мело по всей земле во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела...» То ли сон, то ли виденье, то ли неясный бред: Пастернак, институт, счастье, дружба, беспечность, любовь... Как давно это было! Да и было ли? - с тоской подумала Людмила. - Как далеко это время! Совсем в другой жизни. Будто вечность прошла. Будто там жила вовсе не она, чья память запорошена пеплом прошедшей войны. И пульс - за перебоем перебой, и не властен над судьбой разум... В этой жизни - шариат, разруха, горе, безработица, недоверие... Хотя - нет. А ее Кристинка и чеченский юноша Мурат? Они любят и хотят быть счастливыми. Что им до разрушенных стен, когда у них все впереди и жизнь для них только начинается! Что им, успевшим в детстве испить свободы и беззаботности советской школы до нелепых предубеждений и запретов шариата? Русская девушка Кристина и юный чеченец Мурат не представляли жизни друг без друга. Их любовь, словно одинокий цветок на каменистом утесе. Они росли в одном городе, дышали воздухом одних и тех же улиц, ни их самих, ни их родных не захлестнули ненависть и национальная неприязнь прошедшей войны. Их детство кончилось внезапно, их юность проходила под разрывами бомб, вокруг были смерть и страдания, плач и ненависть, но они были юны, полны жизни и любили друг друга. Девятнадцатилетняя Кристина была очаровательна в белом подвенечном платье. Они с Муратом поженились этой весной. Несмотря на то, что жили в вагончике (дом родителей юноши во время войны был разрушен), молодые были счастливы. Кристина и сейчас учится в возрожденном грозненском университете. Мурат предлагает людям песни в студии звукозаписи. Так что и в этой жизни есть вуз, счастье, любовь... Не для нее, больной прошедшею войной и непонятным настоящим, но для ее детей. Все-таки в республике, какой ни какой, а мир и рано или поздно вес отстроится. И Кристина с Муратом из вагончика, скоро переедут, в светлую квартиру во вновь построенном доме - правительство России выделяет деньги на восстановление Грозного. И ребенок, которого они ждут, уже не будет читать при свечах... Веки слипались. За последние месяцы она привыкла ложиться очень рано. -Ириша, иди спать. Нельзя себя так изводить, - сказала она дочери тихо, стараясь не разбудить мужа, - завтра в школе будешь совсем «вареная». Ирина обернулась и умоляюще посмотрела на мать: - Ну, ма, я еще немножко посижу. Мне пару страниц осталось. Представь, вдруг меня вызовут, а я не буду знать, что отвечать. Я единственная русская в школе, мне же будет стыдно, понимаешь? - Понимаю, доченька, - вздохнув, ответила Людмила и мысленно повторила: «Я все понимаю». Воск мутными слезами сползал по свече. Дрожало пламя на обгоравшем фитильке. Медленно покачивались на стене тени. А память женщины снова и снова возвращала, словно заезженная пластинка, строки полузабытого стихотворения: «...Свеча горела на столе, свеча горела...» И вновь бежать прочь из родного дома. Летом они уже было, закончили восстанавливать квартиру. Но наступил август 1996 года. Грозненцам дали 48часов, на то, чтобы они покинули город. Веприцкие наскоро забили окна квартиры досками. И через Старую Сунжу пешком отправились прочь из родного города, по от крытому для жителей Грозного «коридору», подальше от военных действий. Так началась для них «вторая война». Палила нещадная жара. Пересыхало в горле. У каждого дома в поселках вдоль дороги остававшиеся чеченцы выставили ведро и кружку. И беженцы могли пить. Смеркалось. У дороги стояла мечеть. Смертельно уставших людей пригласил на отдых мулла. И русских и чеченцев. Им дали печенье, чай, воду. А утром пришел грузовик, и теперь их уже везли в переполненном людьми кузове до Толстого Юрта. Оттуда, битком набившихся в вагон, их повезли в Ищерскую, куда подали состав, и, мучаясь от неопределенности завтрашнего дня, 12 человек в купе, в духоте, они томились до самых Мин-Вод, мучительно терзаемые пульсирующими под стук колес мыслями: На долго ли? Как же теперь жить? Что будет с ними завтра? В сентябре, когда в Чечне наступил мир, Константин со старшей дочерью вернулись в Грозный, где узнали, что в августе их квартира вновь, теперь уже безнадежно разрушена. Мурат все это время оставался в Чечне, он беспокоился о жене и будущем ребенке, но не мог оставить родителей. Людмила с младшей дочерью временно жила в Новочеркасске. У девочки болело сердце. Ее нужно было лечить. Весной 1997-го у Кристины и Мурата родился сын. Когда муж остался без работы, Кристина перебралась с малышом к родителям. Людмила с Ириной к тому времени уже вернулись в Грозный. В их доме практически не было крыши, и во время дождя вода заливала половину квартиры. Пеленки сушить было негде. Чтобы согреть воду для малыша, и вскипятить чай, они, как и другие жители Грозного, разжигали костер на лестничной площадке. Зарплату Людмиле не платили, как и тысячам жителей Чечни. Несколько раз за три года выдали по 500 рублей и, однажды, - мешок сахара. Ирина окончила школу с золотой медалью. Но награду ей не выдали, а врученный аттестат был заверен печатью с волком на ичкерийском гербе. Когда она летом 1999-го поступала в Ингушский университет, ей отказали в приеме документов. Сказали, что аттестат недействительный, хоть и общероссийского образца, из-за государственной печати республики, официально не признанной Россией самостоятельной. С началом антитеррористической операции на Северном Кавказе, по отсчету жителей Грозного «третьей войны», семья Веприцких решилась навсегда покинуть любимый и родной когда-то город. Чужие на Родине. В Ростовской области семье пришлось разделиться. Людмилу с дочерью в Новочеркасске приютила в своей комнате давняя знакомая. Сказала: «Оставайся с дочкой и живи, сколько надо». Костю и старшую дочь временно прописали в другом городе. После этого в 2000 году они получили статус переселенцев. Правда, у Ирины при этом были проблемы. До 18 лет девочка жила без паспорта. Их в Чечне не выдавали. У нее была только справка из Грозного по форме N9, заверенная все той же злополучной печатью с изображением волка. На Дону ей долго не выдавали паспорт, утверждая, что она... не российская гражданка! Заявляли это на том основании, что девочка родилась за границей, в Германии, и потом жила в непризнанной Ичкерии... А то, что ее родители Граждане России, что Чечня - это территория России, во внимание не принималось. Дважды семье оказал поддержку Красный Крест. Помог продержаться, пока решался вопрос с регистрацией. Ибо 408-ми рублей полученных ими единоразово па семью из пяти человек в 2000 году, после оформления статуса переселенцев, не хватит даже, чтобы оплатить один месяц за наем квартиры. Костя работает оформителем в одной из фирм. Знания и опыт, полученные Людмилой в университете и в педучилище остались, не востребованы. Трудоустройством ее никто не занимался. Работу нашла сама. В магазине. У неё, бывшего педагога и воспитателя, теперь полная переквалификация. «Мы не в том коридоре вышли...» В 2000 году разрешили принимать документы с ичкерийской печатью, и Ирина поступила на юридическое отделение Ингушского университет. Сейчас она учится на втором курсе. По вечерам работает в магазине, живет в Ингушетии со старшей сестрой и племянником на квартире, которую они сами оплачивают. Кристина работает на четырех работах, пока ее сынишка в детском саду. Здесь, в Новочеркасске, в квартире подруги Людмила живет теперь вдвоем с мужем. В этом году приятельница навсегда уехала к своему сыну в Калининград. Людмила не знает, что будет делать, когда подруга продаст свою квартиру. Денег, чтобы снимать другую, у них с мужем нет. А в Грозный им уже страшно возвращаться. И даже не потому, что квартира разрушена, что в столице чеченской республики продолжают стрелять, и убивают людей. А потому, что это уже не тот город, который они любили. И грозненцы не те, что были в первую войну. Летом прошлого года в столице их встретили чужие, озлобленные люди. - А компенсацию вы получали'? - спрашиваю я супругов. - Постановление N 510 не для нас. Мы не в том коридоре вышли из Чечни, - горько шутит Константин. - Нужно было на пути у нас повесить плакат: «Не надейтесь, это была не война!» Может мы, и передумали бы уезжать из Грозного и остались в сгоревшей, но своей квартире под непонятно чьими пулями... - Как переселенцы со статусом мы можем рассчитывать только на ссуду. Но это 62 тысячи 500 рублей. На эти деньги разве купишь квартиру? А потом ссуду нужно будет возвращать... потерянно вторит мужу Людмила. Когда я прощаюсь с Веприцкими, Константин вдруг задумчиво говорит: - Мы, наверное, все же вернемся в Грозный... Татьяна Зеленская, член Союза журналистов. «Вестник форума» декабрь 2001г. Обсудить.
К НАЧАЛУ